Poesia del Rinascimento

Литература и культура эпохи Возрождения

Эдмунд Спенсер. Королева фей. Русский перевод

ПЕСНЬ ХII
50 Весёлый осенял там небосвод
Заманчиво приветные просторы,
Прельщающие множеством красот;
Зелёные раскинуло уборы
Искусство, мать неотразимой Флоры;
Оно Природу посрамить не прочь,
Которую преследуют укоры,
Когда выходит, провожая ночь,
Из горницы своей разряженная дочь.

51 Быть не могло под ясным небосклоном,
Ни диких бурь, ни мимолётных гроз;
Не угрожал кокетливым бутонам
Там никогда безжалостный мороз,
Угрюмый ненавистник нив и лоз,
И был там зной неведом беспощадный,
Душитель беззащитных нежных роз;
Дул ветерок там тёплый и прохладный,
Дух веял сладостный и ласково отрадный.

52 Был этот край отраднее холма
Родопского, где матерь исполина
Убила, скорбная, себя сама,
Отрадней, чем Темпейская долина,
Где Дафна сердце Феба-властелина
Поранила, не чая смертных уз,
Отрадней, чем Идейская вершина
И чем Парнас, обитель вещих муз,
Едва ли не Эдем на прихотливый вкус.

53 Гюйон смотрел с восторгом на красоты,
Которыми роскошный край богат,
Но были в сердце рыцарском оплоты,
Мешавшие нашествию услад;
Не мог его ни блеск, ни аромат
Заворожить, когда в приглядном лоске
Возникло перед ним подобье врат,
Чьи пышные приманки были броски:
Узоры-щупальцы и цепкие присоски.

54 Свисали лозы с царственных ворот.
Поистине волшебная картина!
Тяжёлые просились гроздья в рот,
Изысканные предлагая вина,
А у плодов окраска не едина;
Цвет гиацинта виден там и тут,
А кое-где сладчайший смех рубина;
Все манят, все прельщают, все влекут;
И несозревший плод хорош, как изумруд.

55 Так были разукрашены ворота,
Что гроздья золотились напоказ,
Но то была всего лишь позолота
Искусственная, чтобы тешить глаз
И соблазнять обилием прикрас,
А у ворот сидела чаровница,
Неопытных прельщавшая не раз;
Не то привратница, не то блудница,
Одета пышно, но неряшливо, срамница.

56 Не повредив заёмной красоты,
Сок в золотую чашу выжимала,
Окрашивая нежные персты,
А тот, кто пил из этого фиала,
Не ведал, что она его поймала;
Так, предложив душистого вина,
Она гостей любезно принимала,
Беспечного просила пить до дна,
Хоть чаша левою рукой поднесена.

57 Но чашу рыцарь сокрушил с размаху,
Предательскую жажду победив;
Он присовокупил осколки к праху,
Чувств роковым питьём не усладив;
Был гнев его при этом справедлив,
Так правота неправде отомстила,
Привратницу Чрезмерность рассердив,
Которая героя не простила,
Но всё-таки его покорно пропустила.

58 Ему открылся преизящный рай,
Где прелести друг другом любовались,
Обилием чаруя невзначай;
Куртины там картинно красовались,
Цветы перед глазами рисовались,
Хрустальную овеивая гладь,
Над водами деревья целовались,
Гостей в жару готовы прохлаждать;
Везде искусство, но искусства не видать.

59 Искусству там природа подражала,
Уродство маскируя красотой;
Природе же искусство возражало
Своею прихотливою мечтой;
Художество враждует с простотой,
Но в нескончаемом соревнованье,
Над грубой торжествуя нищетой,
Дополнив дарованьем дарованье,
Разнообразное творят очарованье.

60 Был в самом сердце сада водомёт
Всех водомётов краше и богаче:
Брызг трепетных блистательный полёт
В лучистом смехе, в серебристом плаче;
Играли, вечной радуясь удаче,
Там изваянья отроков нагих;
Один резвился так, другой иначе;
Одни летали, глядя на других,
Купавшихся, пока вода лобзает их.

61 Плющ там прельщал своею цепкой лаской,
Который был из золота отлит,
Но щеголял естественной окраской,
Как настоящий, как живой на вид;
Печален плющ, однако веселит
Он сердце, млея в росах серебристых,
Как будто утешение сулит
Его слеза в потоке вод струистых;
Оплакивает пылких плющ и норовистых.

62 Для ручейков бесчисленных исток —
Тот водомёт, обильный и пригожий;
Его бассейн достаточно широк,
На маленькое озеро похожий;
Поверхность в лёгких бликах чуткой дрожи
Являла образ яшмового дна
(Недаром яшму ценят и вельможи);
И водомёт, казалось, дотемна
Плыл в море, где ему сопутствует волна.

63 Там лавры над водой стояли строем,
И молча горделивые листы
Боролись, как могли, с полдневным зноем,
Струившимся с небесной высоты;
Не чувствуя под лавром духоты
Замешкался Гюйон, а две девицы
Нисколько не стыдились наготы;
Купались беззаботно озорницы;
Распущенности нет предела и границы.

64 Весёлая шла рядом кутерьма;
Одна другую в воду погружала,
Потом ныряла радостно сама,
Прохладной влагой члены ублажала,
На что вода ничуть не возражала,
Красавицу лаская напоказ,
И всю её нескромно обнажала,
Готовую для сладостных проказ
И ненаглядную для ненасытных глаз.

65 Юнец-рассвет при виде этой сцены
Забыл бы в небе сумрачном сверкнуть,
Как будто бы, рождённая из пены,
Киприда над водой подъемлет грудь.
Как на золотоволосых не взглянуть?
Так рыцаря заставили красотки
Забыть, что продолжать бы надо путь;
И он в восторге от своей находки
Готов разнежиться от чувственной щекотки.

66 Сообразив, что вся она видна,
Уразумев, что слишком осрамилась,
Скорее в воду спряталась одна,
Другая же, напротив, распрямилась,
Как будто бы сама к нему стремилась,
И, выставив лилейные соски,
По рыцарю приезжему томилась,
А плотские прельщали тайники
Воде насмешливой и тени вопреки.

67 Тогда другая выпрямилась тоже,
Как будто бы откликнулась на зов,
И волосы, скользнув по белой коже,
Образовали золотой покров,
Скрыть златом кость слоновую готов,
Он пламенел, как ясное, дневное
Светило средь прельстительных даров;
Одно лицо сияло неземное,
Среди волос и волн таилось остальное.

68 Красавица смеялась, покраснев,
И украшался смех невольной краской,
А гость глядел на обнажённых дев
И соблазнялся непристойной лаской,
Приободрён коварною подсказкой,
Телодвижений: ближе подойди!
Зачем стоишь поодаль ты с опаской?
Ты видишь: наслажденье впереди!
И сердце таяло у рыцаря в груди.

69 Паломник видел, что Гюйон в смущенье,
Что слаб герой, как всякий человек,
И чувственное это восхищенье
Он твёрдо, но уверенно пресек.
Сказал он: «Вот она, Обитель Нег;
Об этом царстве ходит много басен,
Для нас, однако, рыцарь, это брег,
И ваш приезд Акразии опасен;
Когда сбежит она, был долгий путь напрасен».

70 И сразу соизволил некий звук
Отчётливо поблизости раздаться,
Доказывая, будто рай вокруг
И можно безотчётно наслаждаться,
Но вряд ли смог бы смертный догадаться,
Что там звучит и сладостно поёт,
Пришельцу позволяя заблуждаться:
Казалось, вторит ясный небосвод
Гармонии ветров, струн, голосов и вод.

71 В тенистых кущах пташки щебетали,
Порхая средь созвучий и рулад
И голоса бесплотные витали,
Небесный образуя в небе лад;
Пел со струной серебряной каскад,
В согласии с каскадом струны пели;
В различных вариациях услад
То громкий горн, то нежные свирели,
И вторил ветерок певучий каждой трели.

72 Под мелодичный вкрадчивый мотив
Пленительная ведьма развлекалась,
Любовника на ложе залучив,
К нему плутовка пылкая ласкалась;
Пресыщенному прелесть примелькалась,
И задремал усталый, наконец,
А песнь ещё на песню откликалась,
И слышалось биение сердец,
Когда заигрывал с певицею певец.

73 Над ним склонялась, полная коварства,
Изобрести пытаясь эликсир
Или хотя бы некое лекарство,
Чтобы скорей воскрес её кумир
И продолжался непристойный пир;
Над спящим чародейка кротко млела,
Сон берегла его, но, как вампир,
Высасывала дух его из тела,
Хотя как будто бы несчастного жалела.

74 А рядом упоённый голос пел:
«Где красота, там вечная угроза;
В цветке ты распознаешь свой удел!
Ты посмотри, как расцветает роза,
Стыдясь, боясь внезапного мороза,
Не поднимая нежного чела,
Потом обворожительная поза:
Смелеет роза, зная, что мила,
Но ты взглянул едва, и роза отцвела.

75 Листок, цветок и жизнь твоя земная
Беспечная — у них такой удел,
И ты цветёшь, своей судьбы не зная;
Пока цветок благоуханный цел,
Для страстных душ и для влюблённых тел,
Он украшает полумрак алькова,
Но минул миг, и нежный облетел;
Увянуть роза юная готова;
Срывай цветок скорей, влюбляйся, жизнь сурова!»

76 Ещё нежнее птичий хор запел,
Он подпевал певцу неугомонно,
Однакоже ничуть не преуспел;
Стремился рыцарь к цели неуклонно,
Поскольку знал, что действует законно,
Найдя в кустах укромный уголок,
Где грезил молодой распутник сонно;
Он с госпожой прекрасною прилёг,
От опасений и от горестей далёк.

77 Она почила среди роз на ложе,
Любви отдав изысканную дань;
К разгорячённой белой льнула коже,
Как иногда бывает после бань,
Тончайшая, прозрачнейшая ткань;
Соткёт Арахна тоньше ткань едва ли;
Вы, провожая утреннюю рань,
Такие сети из росы видали:
На солнце сохнущие, с неба ниспадали.

78 Грудь белая была обнажена
Для жадных взоров, но любовным жаром
Атласная чуть-чуть увлажнена,
Как будто бы окроплена нектаром
Или росой, сопутствующей чарам
Зари; слезинками увлажнены
Лучи зениц, пронзившие недаром
Сердца; так звёзды, глядя с вышины,
Сияют ярче в зыбком зеркале волны.

79 Был юноша-любовник с виду знатен,
И свежесть он отчасти сохранил,
Поэтому был грех вдвойне отвратен,
Который благородство осквернил,
И всё-таки лик спящего был мил
И мужеством светился, безмятежный,
Хотя себя красавец уронил
И стыд грозил бедняге неизбежный,
А на губах пушок едва пробился нежный.

80 На дереве висел заветный щит.
Был герб с него бесчестием изглажен,
Но крепко спал не чающий обид,
Не ведая, что щит его изгажен,
А символ благородства не продажен;
Пропал юнец в пылу сердечных смут,
И очарован, и обескуражен;
Так сокрушает человека блуд,
И не спасётся неустойчивый сосуд.

81 Распутную врасплох застигнув пару,
Набросил рыцарь на обоих сеть,
Осуществив заслуженную кару,
Чтоб ведьма не развратничала впредь;
Сеть свил Паломник; он понатореть
Успел в науке, что страшнее жала
Для тех, чья участь со стыда сгореть,
Прочь свита посрамлённая бежала;
В тенётах пойманная ведьма задрожала.

82 Она рвалась, и рвался вместе с ней
Юнец, на всё для женщины готовый;
Искусство было всё-таки сильней;
Нашлись для них достойные обновы,
Надёжные, прочнейшие оковы;
Но цепью адамантовой сковал
Злодейку, потрясавшую основы,
А юношу, который сплоховал,
Воитель, развязав, покаяться призвал.

83 Потом Гюйон жестоко, но прилежно
Всё разорил, не пожалев трудов;
Он сжёг дворцы, прельщавшие так нежно,
Ни рощиц не оставил, ни садов,
Ни кущ, ни водомётов, ни прудов,
Уничтожал без всякого почтенья
Достойные роскошных городов
Чертоги, башни, редкие растенья;
Осталась вместо них обитель запустенья.

84 С собою ведьму путники вели
С любовником, и оба шли в печали;
От бывшего эдема невдали,
На них свирепо звери зарычали,
Как будто на волшебницу серчали,
Паломник, впрочем, усмирил их вмиг;
Гюйон спросил его, что означали
Звериное ворчание и рык,
Хоть, разумеется, на воле хищник дик.

85 Сказал Паломник: «Были эти звери
Людьми; они рабы своей вины
И понесли заслуженно потери;
Любовницей своей превращены
Они в зверей, которые страшны».
Воскликнул рыцарь: «Бедствие какое!
Не будут ли они укрощены,
Чтобы потом оставить нас в покое,
Когда вернётся к ним обличие людское?»

86 Паломник трогал всех зверей жезлом,
И превращались в человеков твари;
Обезображены привычным злом,
Слегка стыдились, впрочем эти хари.
И, соучастники в преступном жаре,
Жалели госпожу свою тайком;
Был некто Грилл привержен прежней каре
И, разъярившись в образе людском,
Жалел о времени, когда был он хряком.

87 Сказал Гюйон: «Смотри, ему постыла
Обличия людского красота;
Людская суть ему всегда претила;
Вновь превратиться жаждет он в скота».
Паломник молвил: «Что ж, своя мечта
У каждого; дадим ему свободу!
Грилл — это хряк, он людям не чета,
Свиную сохраняет он породу,
А нам отчалить бы в хорошую погоду!»

Реклама

Single Post Navigation

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: